Около метро «Проспект Славы» располагается парк Героев-Пожарных. Собачники тут выгуливают питомцев, дети бегают по тропинкам. Но стоит свернуть с накатанной дорожки, и попадаешь совсем в другое место. В лес. Из-под палой листвы проступают бетонные укрытия, в земле зияют провалы, а вместо грибов можно наткнуться на ржавый солдатский котелок.

Это последний живой кусок оборонительного рубежа, где враг когда-то сжимал Ленинград в кольцо - но прорваться не смог. А те, кто водит здесь экскурсии и вручную восстанавливает окопы - не сотрудники музея с зарплатой. Это журналисты, краеведы и просто соседи, которые однажды решили, что не могут позволить памяти раствориться.

Восстановление военных объектов началась не с грантов и официальных бумаг, а с человеческого возмущения. Где-то неподалеку, на месте старого завода, бульдозер сносил такой же бетонный дот. Оказалось, у этих сооружений нет статуса, нет хозяина. Они — ничьи. И сносить их — не преступление.

Собралась небольшая группа людей, среди которых была местная журналистка, люди пришли с лопатами. Их первый дот стоял на виду, у дороги, заросший бурьяном. Они расчистили его, аргументируя свои действия простой фразой: «Чтобы было стыдно его сносить».

Их работа была похожа на археологические раскопки, смешанные с субботником. И вот однажды к ним подошла пожилая женщина. «А я это строила», — тихо сказала она. Работа замерла. Она рассказала, как это было. Не мужчины — те были на фронте, а девушки работали над оборонительными сооружениями. Ей было лет восемнадцать. Фундамент ставили под холодным дождем. Паек - 250 граммов хлеба в сутки. Копали лопатами окопы. Месили руками бетон. Руки трескались, кровоточили. Высота окопов может показаться нам низковатой, но она была в самый раз для тех, чей рост считался высоким — метр шестьдесят пять.

После рассказа бабушки все встало на свои места. Землянки, окопы, доты — это не просто объекты. Это свидетельство адского, почти нечеловеческого труда, который был здесь, в тылу. Сомнений не осталось: здесь должен быть музей. Волонтеры не ищут грантов и спонсоров, они восстанавливают объекты на донаты от таких же, как они, и на свою зарплату. Финансирование здесь измеряется не миллионами, а досками, оставшимися после стройки дачи подписчика, или мешком цемента, купленным вскладчину.

Во время восстановления объектов повсюду находились предметы быта оборонявшихся жителей. В землянке, где жили две девушки, нашли маленькие женские туфельки. Нашли самодельную кружку с выцарапанной звездой — солдат пытался как-то украсить свой быт. Каждая такая находка — это молчаливый рассказ, который они бережно вплетают в ткань своего музея.

Но, конечно, как и в любой идиллической на первый взгляд картине, есть свои нюансы. В лес пришли рабочие с официальным контрактом на благоустройство.  Проектировщики нарисовали стандартный парк на сухом месте. Они не учли, что этот лес — сложный живой организм с собственной системой «кровообращения». Старые дренажные канавы, многие из которых были выкопаны еще в войну и служили сначала окопами, а потом отводили воду, — были его венами и артериями.

Рабочие, не зная этого, срезали перемычки между прудами. И лес «захлебнулся». После первого же ливня дорожки превратились в непроходимые болота, а некогда сухие участки ушли под воду. Волонтерам пришлось стать экскурсоводами. Они буквально дежурили у бульдозеров, объясняя: «Ребята, стойте! Это не канава, это траншея. А вот этот бугор — не кочка, а землянка, мы ее еще не раскопали».

Их главная борьба сейчас — не с людьми (по словам активиста Ольги Ясененко все, с кем они общаются из чиновников, — «нормальные люди, которые все понимают»), а с бездушной системой нормативов.

Есть правило — дерево должно расти в метре от дорожки. А если оно выросло в пяти сантиметрах и ему сто лет? Его — под корень. Есть тендер, который выигрывает тот, кто предложил наименьшую цену. А если этот подрядчик не понимает, что такое историческая гидрология? Система не видит нюансов. Она видит только статьи расходов.

Сейчас сюда часто приходят школьники. Им не просто показывают экспонаты за стеклом. Им предлагают залезть в тесный, низкий дот и представить, что здесь, в сырости и холоде, неделями жили люди. Им рассказывают истории, которые отзываются в рассказах современных солдат с фронта — о промокшей насквозь одежде, о воде из луж, о простуде как вечном спутнике окопной жизни.

Прогулка по этому лесу заканчивается у невзрачной границы. Две березки — и за ними начинается деловая зона, где по закону можно строить многоэтажки. Хранители этого места смотрят на эти берёзки с надеждой. Их мечта — чтобы этот лес жил. Чтобы здесь, среди землянок и дотов, дети могли играть, учиться и просто гулять, невольно впитывая самую честную память о самой жуткой войне.

Память — это не гранит и бронза. Это глина на ботинках, это упрямство нескольких энтузиастов, это запах сырой земли из землянки. Это то, что воссоздается не по указу, а вот уже десять лет людьми, которые не хотят забывать. И пока они помнят - героизм прошлого продолжает существовать.